Творчество Адольфа Феньеша

Брат и сестра. Братская любовь
В разные периоды в фокусе творчества Адольфа Феньеша оказывались самые различные жанры. Он создал множество натюрмортов, жанровых сцен, в период Первой мировой войны Феньеш часто обращался к библейским сюжетам. Но наибольшую известность получили его работы, собранные в так называемую серию «Жизнь бедных людей», рассказывающую о венгерском крестьянстве рубежа веков.

Творчество Адольфа Феньеша

Картина «Брат и сестра. Братская любовь» отличается от близких по сюжету работ яркостью красок. Босые крестьянские дети прижались друг к другу, в безмолвной ласке мальчик трогательно тянется к своей старшей сестре. Они показаны в комнате, всю обстановку которой составляют стул и стоящая на полу посуда, напоминающая о незаконченных делах. Художник чуть огрубляет контуры и тени, отводя цвету решающую роль в создании композиции. Охристо-красные тона одежды девочки выделяются из общего холодного колорита работы, ее светло-голубой передник перекликается с более темной стеной, не позволяя изображению «оторваться» от фона. Белому платку маленькой героини вторит рубаха мальчика, а его коричневая шляпа сочетается с более светлым полом и еще чуть более светлым деревянным стулом, создавая законченную цветовую композицию. Контрастируя с теплыми фигурами детей, согретых любовью, холодная стена напоминает о невеселом мире, в котором они живут.

В парке
Пребывание и обучение в Париже изменило палитру Йожефа Рипль-Ронаи. Если до этого ее составляли тона серого и черного, то по возвращении им на смену пришли яркие, звучные, насыщенные цвета. Сюжеты его картин заимствованы в основном из жизни родного провинциального города Капошваре. Техника мастера — использование локальных цветовых пятен — напоминает французских художников группы Наби. Картон «В парке» характерно декоративен, стилизован и выполнен в так называемой мозаичной технике. Перед зрителем — летний пейзаж. Через кроны деревьев пробивается теплое солнце, освещающее фигуры девушек, которые позируют живописцу. Несмотря на то что он использует совсем немного цветов, работа за счет выбранной техники, позволяющей чередовать контрастные цвета, производит впечатление красочной и полной жизни.

Комната в небольшом городке
«Комната в небольшом городке» — произведение, характерное для творчества художника, черпавшего вдохновение в венгерском быте. Перед зрителем лишь фрагмент комнаты, и тем не менее в нем как на ладони виден весь образ маленького провинциального мирка. Изысканное кресло, обитое шелком, соседствует с деревянной мебелью, стены украшают многочисленные картины, а комод — разномастные вазы. Через окно врывается свежий воздух, колышущий занавески, а на столе разложены письменные принадлежности, ждущие хозяина. О его присутствии говорит и небрежно брошенная на стуле драпировка, создавая уютное ощущение обитаемости этого помещения, в котором проходит жизнь человека, чьи вкус и занятия накладывают свой отпечаток на интерьер.

Я брел мимо заборов по темным улицам и пытался представить себе, насколько же меньше, темнее и тоскливее зимними вечерами был этот городок лет 100-130 назад. Тогда в городке теплилась русская жизнь, впрочем, не просто теплилась, а была довольно заметной особенностью этого северного японского портового города. Я пытался представить себе, чем жил и о чем думал самый знаменитый хакодатский русский — отец Николай, который приехал в этот город двадцатипятилетним парнем, блестяще окончив петербургскую Духовную академию и бросив все — родственников, друзей, возможности карьеры, женитьбы — в России. Идея отправиться в Японию пришла к нему в одночасье как озарение. Он принял монашество (это было условием) и согласился служить настоятелем консульской церкви. Знал ли он, что проведет последующие полвека и умрет в Японии, побывав в России только два раза? Жуткое все-таки это дело — уехать так далеко и надолго. Судьба его, подвижничество, сказочные внешние успехи и выработанная вследствие такой жизни и тотального одиночества внутренняя мизантропия меня весьма занимают. Мне кажется, я его до какой-то степени понимаю.

Официальных обязанностей у Николая было немного, знакомых — еще меньше, развлечений — практически никаких. Восемь лет Николай безвылазно прожил в Хакодатэ, фанатически упорно занимаясь японским и китайским языками, изучая литературу, историю и религию Японии. О его работоспособности ходил и легенды: его учили четыре ученых самурая; когда уставал один, включался другой, потом третий… Николай перерывов не делал. Признаться, мне в это трудно поверить, хотя исключить не могу. Еще труднее представить его целеустремленность, или уместнее сказать, настырность: захотел он посещать уроки в частной школе — приходил, садился и слушал. Сэнсэй и хозяин просил его выйти вон и больше не приходить — он кротко улыбался, сидел до конца и приходил назавтра снова. В 1860-е гг. он регулярно посылал статьи в ведущие русские журналы того времени. Он и был своеобразным шестидесятником, как мне открылось, может быть, со знаком наоборот — горячим и деятельным, но вполне реакционным.

Потом, когда японцы открыли и другие города для иностранцев, Николай переехал в Токио, построил в центре огромный собор в византийском стиле и оставил стадо в тридцать тысяч крещенных в русское православие японцев. Статьи он писать забросил, о чем с сожалением вспоминал годы спустя в дневниках, вздыхая, как манила его наука. Грустный документ — эти его многотомные дневники, свидетельство наивного идеализма, фанатической веры, невообразимой работоспособности и довольно быстрого горького разочарования во всем и вся — в негодных русских помощниках, в неверных туземных чадах. Самое поразительное, что он писал отчаянные вещи ночью, трезво оценивая мизерабельность своего положения и безнадежность завершения начатого, а наутро вставал в пять часов, молился и начинал вкалывать — учить, переводить.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *