Рассказ о том, как сочиняются рассказы.

Наверно, многие помнят сборники рассказов Бориса Пильняка «Расплеснутое время» и «Корни японского солнца» (1927). Они выпущены по возвращении Пильняка из Японии, где писатель побывал в качестве посланца советской культуры в марте 1926 г. (Второй раз Пильняк совершил поездку в Японию в мае 1932 г.) Пильняк был человеком наблюдательным, многое видел, со многими познакомился. В частности, с одним переводчиком русской литературы, о котором потом написал «Рассказ о том, как создаются рассказы».

Напомню его историю.В 1920 г. во Владивосток в составе японского экспедиционного корпуса прибывает молодой блестящий офицер. Покуда солдаты усмиряют бунтующих красных, он мирно читает произведения великой русской литературы. Волею судеб он стоит на квартире, где живет совсем юная гимназистка, которая по-детски фыркает от смеха, когда постоялец за стенкой декламирует «Дышара ночь восторгом срадострастья». Потом он визитирует ее по всей форме и в белых перчатках и делает предложение. Барышня удивляется, но предложение принимает. Офицер едет в Японию испросить дозволение отца-самурая и главнокомандующего. Оба с возмущением отказывают. Тогда этот блестящий кавалерист падает с лошади во время торжественного парада перед императором, ломает ногу и на законных основаниях добивается увольнения из армии. Хромая и в штатском, он едет во Владивосток, забирает невесту и с последним пароходом перед приходом красных увозит ее в Японию.

Далее Пильняк правдоподобно и пространно описывает, как непривычно было русской девушке в Японии и как спасала ее большая любовь. Супруг ее все время что-то писал, а потом выяснилось, что написал бестселлер. К ним понаехало множество газетчиков и прочего народа, и все на русскую таращились и норовили поговорить с ней по-японски. С одним, который знал русский, она действительно поговорила и узнала, что ее любимый муж написал роман о своей любимой жене-иностранке и об ее иностранных привычках и особенностях. Подробно и достоверно было описано все-, и как она содрогается в моменты страсти, и как у нее болит живот, и многое прочее, списанное из жизни, что японцы большие мастера делать, несмотря на всю поэзию. И русская женщина обалдела. Она обнаружила себя в роли объекта для наблюдения, а своего любимого мужа в качестве естествоиспытателя, который фиксировал все ее непосредственные каждодневные проявления, и уехала обратно, в Советский Союз, написав покаянное письмо советскому консулу.

Я не помню имен героев, но до сих пор помню впечатление. Я читал сборник рассказов лет двадцать назад (книгу дала мне одна старая поэтесса, чуть было не вышедшая за Пильняка замуж). Я поверил писателю и силился представить и чувства потрясенной женщины, и чувства мужа. В Японии на многое смотрят иначе, он, вероятно, сильно удивился, когда гонял, что жена обиделась. Спустя двадцать лет я встретил дочь этой пары и узнал продолжение истории.

На Иностранном кладбище в Иокогаме есть простой деревянный крест с надписью: «Вера Николаевна Ниидзума. 1903-1994». Фамилия Ниидзума встречается редко (означает она, кстати, «новая жена»), Я сразу вспомнил, что был в 1920-е гг. японец с такой фамилие, редактор еженедельника на русском языке «Новая Восточная Азия». О нем упоминал священник-эсперантист (он сам именно так несколько комически подписывался) Иннокентий Серышев, живший в начале 1920-х в Японии. Его мемуары под названием «В земном плане моего бесконечного бытия» я читал в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке. В библиотеке Гавайского университета есть несколько номеров этого журнала, а в Японии о нем почему-то не знает никто. Мне довелось встретиться и подружиться со статной моложавой дамой, дочерью Веры Николаевны. Из ее слов я понял, что Ниидзума был действительно тот самый редактор (хотя Маргарита никогда не слышала о журнале). Когда же она начала рассказывать историю матери, мне почудилось что-то знакомое. И встреча в оккупированном Владивостоке, и предложение по всей форме и в белых перчатках, и неприятие родных, и падение с лошади. Потом-то родня приняла русскую жену, особенно ее полюбил дед, — я видел его фотографию еще XIX в. в полном самурайском облачении и понял, что он должен был знать толк в женской красоте. Красота, действительно, была феноменальная — на фотографии начала 1920-х гг. Вера Николаевна в маленькой шляпке с вуалью выглядит царственно и нежно.Маргарита, или, как ее зовут на японский лад, Марико-сан, долго и обстоятельно рассказывала мне перипетии любви, войны, чудесного избавления от смерти во время землетрясения 1923 г., а я все ждал развязки и умирал от желания спросить, как же Вера Николаевна оказалась похороненной в Японии: неужели вернулась?Оказалось, что она в Советский Союз не уезжала и от мужа не уходила. А он не описывал ее натуралистично как диковинного заморского зверька. Пильняк это просто сочинил. Он впечатлился романтическим началом истории, но его как беллетриста не удовлетворил счастливый семейный конец. Впрочем, в жизни конец был далеко не счастливый. Пильняк этого, конечно, знать не мог. В 1938 г. его арестовали и убили, а супругам Ниидзума суждено было еще жить.Жизнь у них в Токио была довольно тугая. Дзиро Ниидзума (известный в русских кругах под крестным именем Николай Иванович) пробавлялся переводами, изданием русско-японского журнала и уроками. Как вспоминает дочь, он пытался открыть в Токио школу для детей русских эмигрантов, но сложностей оказалось больше, чем он мог осилить. Семья отнюдь не благоденствовала, и после рождения второго ребенка (Маргариты, в 1932-м) они уехали в Харбин. Туда Ниидзуму позвали его бывшие армейские товарищи, дослужившиеся уже до генеральских и полковничьих званий. Ему предложили заведовать харбинской военной полицией, охранявшей железную дорогу. Попутно он преподавал в институте Харбин Гакуин, а в конце войны работал у Чурина, знаменитого на весь Дальний Восток еще с дореволюционных времен русского коммерсанта. Маргарита училась в японской школе, старший сын Евгений, окончивший летную школу, воевал в небе с американцами. Вера сияла немеркнувшей красотой и хранила домашний очаг.

Летом 1945-го стало окончательно ясно, что японцы войну проиграли. Евгений прилетел на своем самолете в Харбин за неделю до капитуляции и предложил вывезти всех в Японию. Николай Иванович из чувства долга отказался. Евгений улетел, и мать и сестра ничего не слышали о нем восемь лет. Потом выяснилось, что его сбили, и он попал в плен. А американцы между тем сбросили атомную бомбу, а потом еще одну. Советский Союз объявил Японии войну. Советские войска вошли в Харбин, директор Харбин Гакуин совершил харакири. Произошла капитуляция. Интересно, что Маргарита с ее прекрасным старинным русским языком и жаркой (хотя и беспредельно наивной) любовью к родине матери, говорит исключительно не «победа», как сказали бы русские, а «капитуляция», как говорят японцы.Господин Ниидзума в первые месяцы советской оккупации Харбина вызвался посредничать между новыми властями и тысячами японцев, застрявших в городе. Он организовал контору «Осава Дзи-мусё» и помогал людям готовить бумаги для репатриации; переводил их и носил в советскую военную комендатуру. Как-то в конце декабря домой пришли солдаты и спросили Веру Николаевну, где ее муж. Она приветливо ответила: на работе, в конторе. Солдаты ушли. Она вдруг встревожилась, побежала с дочкой в контору. Но солдаты там побывали раньше. Больше мужа и отца в семье Ниидзума не видели.Через несколько дней он прислал письмо, где просил не беспокоиться и объяснил, что его знания нужны советским властям, которые просят его поехать в Советский Союз переводчиком. Еще он просил передать теплую одежду, еды и побольше чеснока. Маргарита помнит, как они с матерью везли на санках книги из его библиотеки, чтобы обменять их на еду и одежду. Книги пользовались спросом — тонкая японская бумага прекрасно подходила советским солдатам для самокругок.Второе и последнее письмо пришло через полгода. По-русски отец писал, что он живет очень хорошо и что его единственная мечта — чтобы семья переехала в Советский Союз, а дочка поступила в Московский университет. Рассказывая об этом, Маргарита искренне сожалеег, что мать так и не собралась. Похоже, что даже спустя пятьдесят лет она не догадалась, при каких обстоятельствах отец написал то письмо. Он воспитал дочку в духе глубочайшей преданности русской литературе, и ее идеализм до сих пор не улетучился, не будучи запятнан соприкосновением с советской реальностью.Они жили в Харбине, мать и дочь, и ждали. Советские ушли, передав власть китайским товарищам. Маргарита искала брата через Красный Крест, и через восемь лет он нашелся в Японии. Он выписал семью к себе. Уже в Японии они дознались, что отец «умер от болезни» в феврале 1946 г. в Чите, то есть через два неполных месяца после ареста.

Вера Николаевна стала религиозной. Она регулярно бывала в русском соборе, в котором служили русские епископы из Америки. Несмотря на советские и японские церковные интриги, собор оставался русским до 1970 г. Вера Николаевна была там членом Дамского комитета. Она сохранила красоту и благородную величавость до глубокой старости. Детям она привила любовь к России и русскому языку и память об отце. Мужа она пережила почти на полвека.Всего этого Пильняк не мог вообразить, глядя из конца 1920-х — начала 1930-х гг. Ошибся не только он один. О романтической любви японского офицера и русской красавицы еще до войны были написаны два романа — один из них, «Эрико», создал известный литератор Осараги Дзёро. В 1941 г. об истории семьи Ниидзума была снята любовная мелодрама «Мой соловей». Съемки происходили в Маньчжурии, в Харбине и его окрестностях, в массовке участвовало множество русских жителей города. Во время войны все копии ленты пропали, и лишь недавно одна была найдена случайно в архиве телекомпании NHK. Ее героиня не дожила до показа фильма всего несколько месяцев.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *